Всё... Песдец. Талия влюбилась в Одисея. Оргазм уже был? Ты поосторожней, Талия. Лариса тебе все глаза выцарапает. Она тебе его за просто так не отдаст. Что делается...

Вы с Ларисой обе любительницы бегать за мужиками,ты ещё и приплачиваешь им
Много общего,вот и вкусы сошлись

И это мне говорит тетка,живущая без брака с престарелым сожителем, за миску супа и место возле коврика?
Серьезно?
Это твой результат беганья и приплачивания мужикам?
Ну,добыча так добыча)

Отредактировано Марина Аврора (Сегодня 13:23:34)

Опусы старой приживалки  меня не волнуют)

О, уже до Липы добралась
Тоись, насчет приживалки на старости лет  ты ничего против не имеешь?
Молодец, жизненные итоги  надо уметь признавать)

да хоть усрись ожидаючи, пох

Тема литературная, а тут развели срач.. Сводят счёты.. Нехорошо.
Но вернёмся к нашим "баранам". Нашёл случайно эссе... Рами Юдовин. Жванецкмй отдыхает.
================================================================
Я рано понял, что еврей. Кажется, раньше, чем понял, что я человек.
Человеком вообще можно быть незаметно. С еврейством сложнее. Оно довольно быстро начинает требовать объяснений.
В детстве я спросил отца:
— Почему мы евреи?
Он, не отрываясь от «Библии бейсбола», ответил:
— Не знаю. Так получилось.
Это был мой первый серьёзный урок теологии и, должен сказать, самый лаконичный. Впоследствии я прочитал Маймонида, Спинозу и Кьеркегора и обнаружил, что мой папа изложил проблему значительно короче.
Вообще мои отношения с еврейством всегда были похожи на брак, заключённый очень давно и без предусмотренной процедуры развода. Я не соблюдал заповеди, плохо понимал Бога и относился к вечности с подозрением.
Вечность казалась мне чрезмерным обязательством. Я даже квартиру больше чем на год снимать боялся. Подписывать договор на двенадцать месяцев, когда Вселенная не даёт никаких гарантий на ближайший вторник, казалось мне неоправданным оптимизмом.
Но Бог почему-то продолжал меня интересовать.
Особенно вопрос: почему Он создал мир именно таким?
Я понимаю океаны. Допустим, горы. Женщины — вообще выдающаяся идея, хотя техническое исполнение отношений между мужчинами и женщинами вызывает вопросы.
Но комары? Зачем?
Мне объясняли, что пути Господни неисповедимы. Это меня насторожило.
Когда человек говорит, что не может объяснить, почему сделал именно так, обычно вскоре приходит адвокат.
В синагоге я чувствовал себя примерно так же, как в опере: понимал, что происходит нечто важное, но всё время боялся, что сейчас меня попросят подпевать.
Однажды раввин сказал:
— Ты должен открыть своё сердце Богу.
Я спросил:
— А нельзя сначала написать Ему? У меня есть несколько вопросов по пунктам.
Я вообще предпочитаю переписку. Письмо можно перечитать, исправить, запутать, добавить постскриптум. Особенно когда имеешь дело с собеседником, способным устроить Всемирный потоп. В подобных отношениях неплохо иметь письменные подтверждения.
Но с возрастом я начал понимать, что еврейская вера устроена несколько иначе, чем мне казалось.
Еврею необязательно понимать Бога. С Ним можно спорить. Это уже другое дело. Это мне нравится. Спорить я умел.
Если бы Моисей спустился с Синая и сообщил мне, что получил десять заповедей, моей первой реакцией было бы:
— Почему именно десять?
Второй:
— Ты торговался?
И третьей:
— Покажи мелкий шрифт.
Мне всегда казалось подозрительным, что человечество получило правила поведения на каменных скрижалях. Камень — материал надёжный, но редактировать неудобно.
Впрочем, отношения человека с Богом вообще напоминают мне брак очень старой пары.
Женщина постоянно жалуется. Мужчина в основном молчит. Но никто не уходит.
Когда я вырос, выяснилось, что для еврея существуют два основных способа разобраться с душой: раввин и психоаналитик.
Раввин ссылается на Бога.
Психоаналитик — на Фрейда.
Разница в том, что один обещает вечную жизнь, а другой просит оплатить пятьдесят минут текущей.
Я выбрал Бога, но решил подстраховаться психоаналитиком.
На первом сеансе он спросил:
— Что вас беспокоит?
Я сказал:
— Смерть.
Он посмотрел на часы.
Это был самый убедительный ответ, который я когда-либо получал.
Я действительно боялся смерти.
Не самой смерти как процесса. Меня гораздо больше беспокоило, что после неё всё будет не просто, как прежде, а даже лучше.
Или человечество наконец победит старение.
Представьте: вы умираете в среду, а в пятницу в синагоге раздают эликсир бессмертия вместо вина для кидуша.
Следовательно, единственное, что можно сделать с полной уверенностью, — хорошо пообедать.
Так я от иудаизма пришёл к материализму. Не к диалектическому, а к кулинарному. Правда, материализм продержался до десерта. Потом началась изжога, и я снова задумался о метафизике.
Женщины занимали в моей философии примерно то же место, что Бог.
Я не понимал их, но очень хотел понравиться.
С Богом было даже проще. По крайней мере, Он ни разу не сказал:
— Нам надо серьёзно поговорить.
Одна женщина сказала мне:
— Ты эмоционально недоступен.
Я был потрясён. Мы встречались восемь месяцев, и всё это время я подробно рассказывал ей о своих страхах, детстве, родителях, смерти, болезнях, депрессии, антисемитизме и пищеварении. Доступнее может быть только вскрытие.
Другая сказала, что я сломал ей всю жизнь. И это после двух месяцев знакомства.
А ещё одна сказала:
— Ты превращаешь наши отношения в шутку.
Это была неправда. Их я превратил в катастрофу.
Антисемитизм я тоже обнаруживал регулярно.
Иногда он существовал в виде официанта.
Если тот долго не приносил мой заказ, я начинал подозревать многовековую историческую неприязнь.
Еврейская тревожность вообще обладает одним неприятным преимуществом: рано или поздно история подтверждает хотя бы часть твоих опасений.
Это ужасно вредно для психики. Представьте ипохондрика, который наконец действительно заболел. Он несчастен. Но где-то очень глубоко внутри торжествует:
«Я же говорил».
Наверное, это самые страшные три слова еврейской истории.
Моя мать тоже считала, что антисемитизм существует, но гораздо большую угрозу представляет сквозняк.
Гитлер был опасен, но открытое окно — ещё страшнее.
Если бы Германия напала на СССР через открытую форточку, мать сказала бы:
— А я предупреждала.
У еврейской матери вообще особые отношения с вероятностью.
Вероятность того, что ты заболеешь, если выйдешь без шарфа, составляет сто процентов.
Вероятность того, что ты встретишь хорошую еврейскую девушку, если будешь сидеть дома, — тоже сто процентов.
Именно благодаря матери я понял главное отличие иудаизма от других религий.
В христианстве существует первородный грех.
У евреев — первородная вина перед мамой.
Ты ещё ничего не сделал, но мать уже разочарована тем, как именно ты собираешься это сделать.
А потом в еврейском юморе есть дверь, за которой становится не смешно.
Холокост.
Я долго не понимал, можно ли вообще шутить после Освенцима. Повторяю...  не над, а после него.
Юмор не отменяет ужас. Он не позволяет отдать ему последнее слово.
Наверное, поэтому еврейский юмор иногда кажется людям со стороны странным. Мы способны говорить о Боге, смерти, изгнании, погромах, а через пять минут спорить, сколько курица будет стоить, если окончит Гарвард.
Человек не способен двадцать четыре часа смотреть в бездну. Иногда ему надо спросить, что на ужин.
С возрастом я понял, что всю жизнь использовал юмор как систему безопасности.
Когда мне страшно — я шучу.
Когда мне больно — шучу.
Когда не понимаю, что происходит, — особенно стараюсь.
Юмор — странный защитный механизм. Ты как будто сообщаешь миру:
«Я понимаю, что положение ужасное. Но за описание ситуации берусь я».
И это уже кое-что. У сильного человека есть сила. У богатого — деньги. У красивого — зеркало.
А что остаётся маленькому еврею? Правильно сформулировать катастрофу.
Наверное, поэтому еврейский юмор так любит самоиронию.
Если я первым объявлю себя боязливым, невротическим евреем-ипохондриком с плохой спиной и патологическим страхом смерти, антисемиту придётся искать новый материал. Я не смеюсь над собой. Я просто лишаю противника репертуара.
Это не капитуляция, а захват авторских прав.
В молодости я смеялся над тем, что мир абсурден. Теперь меня тревожит, что он чересчур серьёзен.
И это намного хуже.
Когда-то мне казалось, что человечество постепенно становится разумнее.
Потом появился интернет, социальные сети.
Выяснилось, что человечеству просто не хватало технической возможности одновременно высказать всё, что оно думает.
Теперь возможность появилась. И мне пришлось прийти к противоположному выводу.
Старость, кстати, тоже имеет преимущества.
Например, ты наконец перестаёшь бояться, что худшие годы впереди. Появляется определённость.
Люди говорят:
— Семьдесят или восемьдесят лет — это  возраст.
Обычно так говорят люди сорока пяти лет.
Я тоже когда-то считал семидесятилетних
стариками. Теперь считаю их перспективной молодёжью.
Но самое странное — чем старше я становлюсь, тем чаще думаю о Боге.
Религиозным я так и не стал. У меня больше вопросов, чем ответов.
Однако теперь мне кажется, что отсутствие ответов ещё не доказывает отсутствие собеседника.
Возможно, Он существует, но принципиально не вмешивается. Возможно, когда-то вмешивался, но после знакомства с человечеством решил руками и ногами больше не рисковать.
Если однажды после смерти я всё-таки встречу Его, у меня будет длинный список вопросов.
О страданиях, болезнях, несправедливости.
И главное — зачем делать человека смертным и одновременно сообщать ему об этом заранее. И, конечно, о комарах.
Я потребую объяснений. Боюсь только одного.
Что Бог посмотрит на меня и скажет:
— Зачем ты столько лет рассказывал обо Мне анекдоты.
— Господи, — отвечу я, — это был защитный механизм.
Он помолчит, посмотрит на свои часы и спросит:
— А про психоаналитика зачем?
И тут я впервые пойму, что действительно создан по образу и подобию. Потому что Он тоже все это время слушал мои проблемы. Только денег не брал. И Он — единственный, кто ни разу не сказал, что я испортил Ему жизнь.
*****

Каспар, я Вы знаете такого Соломона Ягодкина?

Он на стихире сейчас проживает. Выдает себя за еврея, хотя самый настоящий русский, Алексей Кузнецов, из Ленинграда. Эмигрировал в Германию где-то в 2004 году. Сейчас в Мюнхене. По профессии был фотографом. В молодости  был так наз. "котельшиком", т.е. работал в котельной в знак протеста советской власти. Этот протест холил и лелеял, и до сих пор его продолжает, но уже на российскую власть.
       Как сочинитель пишет что-то такое типа развернутых афоризмов, по моему мнению, бездарных.  Единственное его достоинство, которое у него было, так это его жена, хорошая поэтесса Ольга Бешенковская. Собственно, с ней он и эмигрировал. Но она, к несчастью  умерла примерно в 2010 году. А Ягодкин строит из себя еврея, якобы пострадавшего от сталинского гулага. Раньше он Гитлера и Сталина на одну доску ставил, а теперь про Гитлера ни гу-гу. Мы. Рифмующие трусы, написали на него пару эпиграмм.

а жемка это что?

Всё  так красиво, так красиво!
А вот и ни фуя!
Я забухала перед первым сентябрем)
Вот так вот весь звиздец.
Ну в общем мирой какой-то гипотетический уход из всех миров отменяется.
Это сказал фараон
Он был очень умен
И его называли Тутанхаион...
Но!
На всю эту вашу политику....
Я не зарекаюсь
А впрочем, ахахахахах, кто мне рад?
Никто не рад...
А в науке отницательный результат это тоже результат.
Мдяк. Жесть.
Закрывается моё районное кафе. Сносят.
Звиздец, я попала  на последний  день.
Сегодня Ланжирон гуляет...
Ну и ну.
И вот в этот последний их день люди пьют за присоединение моей кровной родной  Бессарабии  к России.
Я в шоке!
Они хотят присоединиться!
Моя родная Бессарабия!
Это не просто сюр.
Это знамение!
Моя родная Бессарабия!
О! Какая интересная  реализация!

У Таньки сильно подгорает, потому что бегает за мужиками, даже чужими 
Пыталась на этом форуме за Одиссем приударить счастливая жена деда, но абсолютно безуспешно. Мдяк.
Виртуальное днище...
Вот бы мужу Танькины кружева в интернете показать, старина офуеет однозначно 
Ну а мы с Одиссеем ржём над Танькой вульгарис всегда

Ты лесбиянка?