Тема литературная, а тут развели срач.. Сводят счёты.. Нехорошо.
Но вернёмся к нашим "баранам". Нашёл случайно эссе... Рами Юдовин. Жванецкмй отдыхает.
================================================================
Я рано понял, что еврей. Кажется, раньше, чем понял, что я человек.
Человеком вообще можно быть незаметно. С еврейством сложнее. Оно довольно быстро начинает требовать объяснений.
В детстве я спросил отца:
— Почему мы евреи?
Он, не отрываясь от «Библии бейсбола», ответил:
— Не знаю. Так получилось.
Это был мой первый серьёзный урок теологии и, должен сказать, самый лаконичный. Впоследствии я прочитал Маймонида, Спинозу и Кьеркегора и обнаружил, что мой папа изложил проблему значительно короче.
Вообще мои отношения с еврейством всегда были похожи на брак, заключённый очень давно и без предусмотренной процедуры развода. Я не соблюдал заповеди, плохо понимал Бога и относился к вечности с подозрением.
Вечность казалась мне чрезмерным обязательством. Я даже квартиру больше чем на год снимать боялся. Подписывать договор на двенадцать месяцев, когда Вселенная не даёт никаких гарантий на ближайший вторник, казалось мне неоправданным оптимизмом.
Но Бог почему-то продолжал меня интересовать.
Особенно вопрос: почему Он создал мир именно таким?
Я понимаю океаны. Допустим, горы. Женщины — вообще выдающаяся идея, хотя техническое исполнение отношений между мужчинами и женщинами вызывает вопросы.
Но комары? Зачем?
Мне объясняли, что пути Господни неисповедимы. Это меня насторожило.
Когда человек говорит, что не может объяснить, почему сделал именно так, обычно вскоре приходит адвокат.
В синагоге я чувствовал себя примерно так же, как в опере: понимал, что происходит нечто важное, но всё время боялся, что сейчас меня попросят подпевать.
Однажды раввин сказал:
— Ты должен открыть своё сердце Богу.
Я спросил:
— А нельзя сначала написать Ему? У меня есть несколько вопросов по пунктам.
Я вообще предпочитаю переписку. Письмо можно перечитать, исправить, запутать, добавить постскриптум. Особенно когда имеешь дело с собеседником, способным устроить Всемирный потоп. В подобных отношениях неплохо иметь письменные подтверждения.
Но с возрастом я начал понимать, что еврейская вера устроена несколько иначе, чем мне казалось.
Еврею необязательно понимать Бога. С Ним можно спорить. Это уже другое дело. Это мне нравится. Спорить я умел.
Если бы Моисей спустился с Синая и сообщил мне, что получил десять заповедей, моей первой реакцией было бы:
— Почему именно десять?
Второй:
— Ты торговался?
И третьей:
— Покажи мелкий шрифт.
Мне всегда казалось подозрительным, что человечество получило правила поведения на каменных скрижалях. Камень — материал надёжный, но редактировать неудобно.
Впрочем, отношения человека с Богом вообще напоминают мне брак очень старой пары.
Женщина постоянно жалуется. Мужчина в основном молчит. Но никто не уходит.
Когда я вырос, выяснилось, что для еврея существуют два основных способа разобраться с душой: раввин и психоаналитик.
Раввин ссылается на Бога.
Психоаналитик — на Фрейда.
Разница в том, что один обещает вечную жизнь, а другой просит оплатить пятьдесят минут текущей.
Я выбрал Бога, но решил подстраховаться психоаналитиком.
На первом сеансе он спросил:
— Что вас беспокоит?
Я сказал:
— Смерть.
Он посмотрел на часы.
Это был самый убедительный ответ, который я когда-либо получал.
Я действительно боялся смерти.
Не самой смерти как процесса. Меня гораздо больше беспокоило, что после неё всё будет не просто, как прежде, а даже лучше.
Или человечество наконец победит старение.
Представьте: вы умираете в среду, а в пятницу в синагоге раздают эликсир бессмертия вместо вина для кидуша.
Следовательно, единственное, что можно сделать с полной уверенностью, — хорошо пообедать.
Так я от иудаизма пришёл к материализму. Не к диалектическому, а к кулинарному. Правда, материализм продержался до десерта. Потом началась изжога, и я снова задумался о метафизике.
Женщины занимали в моей философии примерно то же место, что Бог.
Я не понимал их, но очень хотел понравиться.
С Богом было даже проще. По крайней мере, Он ни разу не сказал:
— Нам надо серьёзно поговорить.
Одна женщина сказала мне:
— Ты эмоционально недоступен.
Я был потрясён. Мы встречались восемь месяцев, и всё это время я подробно рассказывал ей о своих страхах, детстве, родителях, смерти, болезнях, депрессии, антисемитизме и пищеварении. Доступнее может быть только вскрытие.
Другая сказала, что я сломал ей всю жизнь. И это после двух месяцев знакомства.
А ещё одна сказала:
— Ты превращаешь наши отношения в шутку.
Это была неправда. Их я превратил в катастрофу.
Антисемитизм я тоже обнаруживал регулярно.
Иногда он существовал в виде официанта.
Если тот долго не приносил мой заказ, я начинал подозревать многовековую историческую неприязнь.
Еврейская тревожность вообще обладает одним неприятным преимуществом: рано или поздно история подтверждает хотя бы часть твоих опасений.
Это ужасно вредно для психики. Представьте ипохондрика, который наконец действительно заболел. Он несчастен. Но где-то очень глубоко внутри торжествует:
«Я же говорил».
Наверное, это самые страшные три слова еврейской истории.
Моя мать тоже считала, что антисемитизм существует, но гораздо большую угрозу представляет сквозняк.
Гитлер был опасен, но открытое окно — ещё страшнее.
Если бы Германия напала на СССР через открытую форточку, мать сказала бы:
— А я предупреждала.
У еврейской матери вообще особые отношения с вероятностью.
Вероятность того, что ты заболеешь, если выйдешь без шарфа, составляет сто процентов.
Вероятность того, что ты встретишь хорошую еврейскую девушку, если будешь сидеть дома, — тоже сто процентов.
Именно благодаря матери я понял главное отличие иудаизма от других религий.
В христианстве существует первородный грех.
У евреев — первородная вина перед мамой.
Ты ещё ничего не сделал, но мать уже разочарована тем, как именно ты собираешься это сделать.
А потом в еврейском юморе есть дверь, за которой становится не смешно.
Холокост.
Я долго не понимал, можно ли вообще шутить после Освенцима. Повторяю... не над, а после него.
Юмор не отменяет ужас. Он не позволяет отдать ему последнее слово.
Наверное, поэтому еврейский юмор иногда кажется людям со стороны странным. Мы способны говорить о Боге, смерти, изгнании, погромах, а через пять минут спорить, сколько курица будет стоить, если окончит Гарвард.
Человек не способен двадцать четыре часа смотреть в бездну. Иногда ему надо спросить, что на ужин.
С возрастом я понял, что всю жизнь использовал юмор как систему безопасности.
Когда мне страшно — я шучу.
Когда мне больно — шучу.
Когда не понимаю, что происходит, — особенно стараюсь.
Юмор — странный защитный механизм. Ты как будто сообщаешь миру:
«Я понимаю, что положение ужасное. Но за описание ситуации берусь я».
И это уже кое-что. У сильного человека есть сила. У богатого — деньги. У красивого — зеркало.
А что остаётся маленькому еврею? Правильно сформулировать катастрофу.
Наверное, поэтому еврейский юмор так любит самоиронию.
Если я первым объявлю себя боязливым, невротическим евреем-ипохондриком с плохой спиной и патологическим страхом смерти, антисемиту придётся искать новый материал. Я не смеюсь над собой. Я просто лишаю противника репертуара.
Это не капитуляция, а захват авторских прав.
В молодости я смеялся над тем, что мир абсурден. Теперь меня тревожит, что он чересчур серьёзен.
И это намного хуже.
Когда-то мне казалось, что человечество постепенно становится разумнее.
Потом появился интернет, социальные сети.
Выяснилось, что человечеству просто не хватало технической возможности одновременно высказать всё, что оно думает.
Теперь возможность появилась. И мне пришлось прийти к противоположному выводу.
Старость, кстати, тоже имеет преимущества.
Например, ты наконец перестаёшь бояться, что худшие годы впереди. Появляется определённость.
Люди говорят:
— Семьдесят или восемьдесят лет — это возраст.
Обычно так говорят люди сорока пяти лет.
Я тоже когда-то считал семидесятилетних
стариками. Теперь считаю их перспективной молодёжью.
Но самое странное — чем старше я становлюсь, тем чаще думаю о Боге.
Религиозным я так и не стал. У меня больше вопросов, чем ответов.
Однако теперь мне кажется, что отсутствие ответов ещё не доказывает отсутствие собеседника.
Возможно, Он существует, но принципиально не вмешивается. Возможно, когда-то вмешивался, но после знакомства с человечеством решил руками и ногами больше не рисковать.
Если однажды после смерти я всё-таки встречу Его, у меня будет длинный список вопросов.
О страданиях, болезнях, несправедливости.
И главное — зачем делать человека смертным и одновременно сообщать ему об этом заранее. И, конечно, о комарах.
Я потребую объяснений. Боюсь только одного.
Что Бог посмотрит на меня и скажет:
— Зачем ты столько лет рассказывал обо Мне анекдоты.
— Господи, — отвечу я, — это был защитный механизм.
Он помолчит, посмотрит на свои часы и спросит:
— А про психоаналитика зачем?
И тут я впервые пойму, что действительно создан по образу и подобию. Потому что Он тоже все это время слушал мои проблемы. Только денег не брал. И Он — единственный, кто ни разу не сказал, что я испортил Ему жизнь.
*****
